Развесистая каинская клюква или как искажается история, глюки про наш город на других сайтах Опции

[Петрович]

Чего только не пишут в инете про наш город, каких только фото не выкладывают.
Иногда встречаешь такое, что не знаешь, шутка это, ошибка или чего похуже...

Ну вот, например - фото "Центр города" на zap-sib-rail.narod.ru. Что-то я не помню такого места в Каинске...



оригинал здесь

[Петрович]

А дальше начинается форменный фантастический роман....

Легенды и географические названия.
Малыгин.

Устные памятники—говорит И. Мягков в своем очерке «Предание о «Томе и Ушае»*)—«подчас являются главным фактором в изучении тех эпох и народов, где нет письменных источников и оставшиеся вещественные не сохранили нам ни имен исторических личностей, ни хода событий».

Подчеркнув, таким, образом, значение устных легенд, И. Мягков рассказывает свою легенду, записанную им в 1918 г. в д. Кафтанчиковой, Томского уезда, и далее занимается ее исследованием и истолковыванием.

Свое доверие к данной легенде И. Мягков базирует на поразительной живучести географических названий, сохраняющихся до наших дней, «как символ былого обладания известной территорией» народом, давно ушедшим с исторической сцены.

Однако, эта именно легенда такого доверия совершенно не заслуживает.

Прежде чем остановиться на анализе легенды и выводах, сделанных автором, мне хочется сказать несколько слов о ней самой.

Я впервые слышал эту легенду лет 18-20 тому назад от некоего Пирусского (сын доктора Пирусского Владислава Станиславовича в Томске), тогда студента, ехавшего в одном со мной поезде. Мы познакомились на площадке вагона, когда и он, и я ожидали полюбоваться восходом солнца в Барабинской степи. Узнав, что я сибиряк и очень интересуюсь всеми материалами о Сибири, Пирусский и рассказал мне эту легенду. Теперь я не могу утверждать, насколько вариант Мягкова отличается от легенды Пирусского, но дело совсем не в этом. Хотя я и был тогда довольно зеленым гимназистом, готовым поэтизировать свою родную Сибирь, все же на мои настойчивые расспросы, откуда взято это предание и насколько оно заслуживает доверия, Пирусский принужден был сознаться, что сочинил его сам. Вид из окна вагона на безбрежное море перелесков, чередующихся с озерами и болотами, затянутыми лиловой от восходящего солнца дымкой тумана и синеватым дымом весенних «палов», помог нам углубиться в художественное оформление этой легенды и потом, несколько лет спустя, мне случилось видеть ее уже напечатанной в каком-то не то журнальчике, не то приложении к газете.

По своей тенденциозности легенда Пирусского, как и вариант Мягкова, очень припахивают—извиняюсь за выражение,—Иловайским.

*) И. Мягков—«Предание о княжне Томе и Ушае».—«Сиб. Огни» № 3, 1926 г.

В самом деле,—перед вами владетельные князья, обладающие своей феодальной территорией, обладающие властью назвать речку или озеро
своим именем, напр. Басандай, окрестивший Басандайку, или Тоян, окрестивший Тояново озеро.

Мечты Басандая выдать свою дочь Тому за хана заставляют делать вывод о вассальных взаимоотношениях между ханом и князьями Басандаем и Тояном.

То обстоятельство, что за р. Томью укрепилось имя утопившейся Томы, заставляет предполагать существование бардов и трубадуров, слагавших в ее честь песни в феодальных замках других князей, рыцарей, баронов и графов, поместья которых были расположены на той же реке.

Ну, чем не средневековая Европа в духе рыцарских романов?

Такой организации для сибирских кочевников и звероловов мы не знаем и предполагать, при несомненном наличии родового быта, никак не можем.

В формулировке развязки в предании допущена следующая характерная для любовной интриги рыцарского романа, гипербола: Ушай во время обратного пути узнает о смерти Томы и топится в речке, через которую ему нужно было переезжать.

Выходит, что кто-то преданный ему, по бездорожью, среди болот и леса, спешит нагнать и сообщить печальную весть. Это на расстоянии 7-9 верст, которые едущий Ушай мог покрыть в полчаса. Как бы Ушай тихо не ехал, а предание утверждает, что он ехал, а не шел, события не могли развернуться так быстро, чтобы оставалось время для подобного извещения. Разве только по карманному радиотелефону мог узнать Ушай о гибели любимой девушки.

В том же духе и начало предания, рассказывающее о березе, как роковом для иногородцев дереве.

Мягков видит в этом начале упоминание о другой распространенной в Западной Сибири легенде, где рассказывается о березе, в которой чудь увидела признак своего порабощения белым царем, а поэтому подрубив бревна, она (чудь) похоронила себя под землей.

Основанием этой последней легенды, по моему мнению, послужило то обстоятельство, что могилы чуди обделывались не ободранными березовыми бревнами. Это было известно сибирякам, неоднократно грабившим курганы. Протокольную обрисовку устройства такой могилы можно найти у проф. Чугунова в описании раскопок курганов, произведенных им совместно с А. А. Аргуновым в Каинском уезде. Описание это напечатано в «Известиях Томгосуна», кажется, в 40 томе.

Чугунов раскопанные им могильники относит к 4 веку по P. X., т.-е. за 11-12 столетий до появления русских в Сибири.

Бедная береза! По самым скромным расчетам выходит, что тысячу лет она твердила чуди и другим инородцам о грядущем порабощении, и в это поверили только тогда, когда факт совершился.

По моему, это уже сверхромантика—заставить определенный вид растительности занять ранее ему чуждую территорию для того, чтобы предсказать историческое событие, долженствующее совершиться на целое тысячелетие позже.

А вот и романическая подробность: р. Ушай, или, как ее теперь, по мнению Мягкова, переделали, Ушайка стремит свои волны в Томь, таким образом, хоть после гибели, два когда-то любивших друг друга имени стремятся слиться.

А вот в Новосибирске Каменка или там Ельцовка имеют такие прозаические названия, что никакой тут тебе любви не пристегнешь.

Эта особенность чисто русских наименований, стремящихся дать в названии характерный признак данной реки, заслуживает чрезвычайного
внимания. Она заставляет предполагать, что в названиях, сохранившихся и от прежних времен, должно быть заложено то же стремление.

Впервые эту мысль я встретил в маленькой брошюрке одного географа, если не ошибаюсь, его фамилия Орлов. Брошюрка издана в каком-то губернском городе, с небольшим тиражем и едва ли известна в широких кругах.

Развивая свою мысль, автор утверждает, что повторение особенностей рек и речек вызвало одноименное их название. Он находит, что вся Европа, Северная Азия и даже Северная Америка имеют целый ряд названий более крупных рек и речек, хотя и искаженных современной транскрипцией и произношением, но одинаковых по своему корню. Отсюда автор делает вывод, что смысл этих названий был известен населяющим эти места народам и только этим об'ясняется поразительная живучесть географических названий. К сожалению, автор перегрузил свою брошюру слабо обработанным фактическим материалом и его выводы кажутся мало убедительными. Я же целиком и полностью присоединяюсь к его основным выводам. В их правильности мне пришлось убедиться. В 1911-12 г. г., уже после моего знакомства с брошюрой, мне случайно пришлось быть в п. Епельдимовском, ныне Барабинского округа. Население небольшого поселка состояло из татар, среди которых оказалось 4-5 семей, значительно отличающихся и по языку, и по образу жизни. Это были почти парии поселка, оказавшиеся ясашными. В их разговоре между собой я заметил часто повторяющееся слово «табыс». Оказалось, что это значит зеркало. Озеро, на берегу которого расположен поселок они также называли «табыс», дальше оказалось, что «табыс» имеет еще значение—голый. Вспомнив все известные мне озера Тебис, имеющие чистое зеркало плеса в рамке из камыша, которыми карта Западной Сибири, можно сказать, усеяна, я начал спрашивать значение других географических названий.

Долго мы не могли столковаться, наконец, нашелся более понимающий по-русски старик, от которого я и записал ряд следующих названий: р. Омь значение тихая, р. Тара — каменная, р. Тартас — мокрый камень, вероятно фосфориты, так как гранита и других пород я на его берегах не встречал, фосфориты же, не крупные по размерам, я видел; р. Кама— выдренная; Кайна—береза, отсюда Каинка и Каинск, в последнем названии ударение перенесено на букву «а», что почти дает сходство со словом «Каин». Этих немногих примеров вполне достаточно, чтобы уяснить себе механизм живучести географических названий. Вновь приходящая народность воспринимала старое название как термин, как мы усваиваем слово чужого языка, могущего быть замененным своим понятием, слишком громоздким для постоянного употребления.

Я совсем не оспариваю исторического существования Тояна и Басандая, но далеко не убежден, что по их именам названы эти река и озеро. Вернее случилось как раз наоборот, по имени этих водоемов были названы данные исторические личности. Исторического существования Томы Мягков не нашел, а все рассуждения о том, что эта княжна должна носить имя Томы, а не Томи, только потому, что Томск произносится твердо—далеко не убедительные. У нас есть река Омь и Омск, р. Бия, произносимая мягко, и Бийск, р. Обь и Обдорск, есть и обратный пример р. Тобол и Тобольск. Это внезапное изменение произношения производных слов лежит в особенностях языка и чрезвычайно сомнительно участие исторических факторов в процессе их возникновения.