Легенды старого Каинска, почему бы и нет? Опции

[Петрович]

Первоапрельская шутка в инете.

01.04.2008

Как ныне сбирается «Вещий Олег»?

Краевед Харитон Зуев обнаружил бронепаровоз знаменитого бронепоезда времен Гражданской войны «Вещий Олег» на «паровозном кладбище» возле деревни Сартаково.

Неизвестная страница истории Гражданской войны
Так уж получается, что практически все исторические сенсации последнего времени связаны с фигурой Верховного правителя России адмирала Александра Васильевича Колчака. «Вечерний Новосибирск» уже писал о том, что если строго следовать правилам, то в течение двух недель, с 19 ноября по 4 декабря 1919 года, город являлся столицей страны в полном соответствии с законами белой России.

Харитон Зуев: До сих пор в нашем городе (Новосибирск) сохранилась мебель из ставки адмирала: речь идет о массивном письменном столе и больших напольных часах. Кроме того, один из известных городских бизнесменов любит говорить о том, что у него в офисе стоит бильярдный стол, за которым играл сам Александр Васильевич Колчак.

Вчера утром в редакцию позвонил наш специальный корреспондент по Куйбышеву и Барабинску Владислав Осипенко и сообщил об удивительной находке, сделанной местным краеведом и фотографом Харитоном Зуевым, который обнаружил бронепаровоз знаменитого бронепоезда времен Гражданской войны «Вещий Олег» на хорошо знакомом местным жителям «паровозном кладбище» возле деревни Сартаково.

(Упасть не встать - на хорошо знакомом местным жителям паровозном кладбище в Сартаково...
А "Харитон Зуев"? Меняем местами первые буквы и читаем: ... можно и не менять, взять одни инициалы... - мое)

Эта находка заставит историков задуматься, ведь до сих пор считалось, что у белых в Сибири не было готовых бронепоездов, — их приходилось делать в Новониколаевске и Тайге. Как сообщает известный знаток дореволюционной истории нашего города журналист Алексей Кретинин, нам знакомы только два названия — «Познань» и «Краков». Известно также, что белые использовали в боях против красных на территории Сибири от 47 до 79 бронепоездов, — об этом повествует энциклопедия «Гражданская война и интервенция в СССР».

И вдруг оказывается, что через занятый красными Урал из Центральной России к Колчаку смог пробиться «Вещий Олег». Несколько слов об этом бронепоезде. В 1912 году броневая секция российского Военно-технического департамента разработала первый проект типового бронепоезда для русской армии. Тогда же был оформлен заказ на постройку первых четырех бронепоездов, которые впервые применили, как известно, в англо-бурской войне в начале XX века.

Самый первый бронепоезд отправился на фронт в начале 1915 года… «Вещий Олег» имел номер четыре. Конструкцию дорабатывали генерал-майор Малов и инженер Городовичков. Бронепоезд состоял из бронепаровоза — на «овечку» (так называли паровозы серии «ОВ») навешивали стальные листы толщиной 7 мм. Были также две бронеплощадки, сооруженные на двухосных грузовых платформах. На каждый из них в пулеметном каземате устанавливались 12 трофейных австрийских пулеметов системы «Шварцлозе», а также башенная орудийная установка с трехдюймовой горной пушкой образца 1904 года. Эту пушку выбрали за небольшие размеры, что позволяло удобно разместить ее и обеспечить угол обстрела по горизонтали в 220 градусов.

«Вещий Олег» был оснащен системой парового отопления, имел отменную тепловую и шумоизоляцию, которую обеспечивали 20-миллиметровый слой пробки и лист фанеры толщиной 6 мм. На бронепоезде было два вида связи — через рупор и звонковая, а также имелась электрическая сигнализация. Командир руководил действиями экипажа (94 человека, из них четыре — офицеры) из наблюдательной башенки, которую установили на бронепаровозе.

Собственно только бронепаровоз и сохранился от «Вещего Олега». Куда делись бронеплощадки, установить не представляется возможным. Известно лишь, что бронепоезда армии адмирала Колчака после того, как 26 ноября 1919 года была сдана красным станция Татарская, пытались создать заслон на подступах к Барабинску . Но в результате боя белым пришлось отступить дальше. Не смогли они удержать и Новониколаевск, который оставили 14 декабря. По-видимому, «Вещий Олег» получил серьезные повреждения и вынужден был уйти на ремонт по железнодорожной ветке в Каинск (таково историческое название Куйбышева ). Догнать своих ему было уже не суждено.

До сегодняшнего дня в Новосибирской области не было обнаружено ни одного бронепоезда, что вполне объяснимо — белые отступали на восток, а красные их преследовали. Конечно, бронепаровоз сохранился, мягко говоря, не в идеальном состоянии — ведь столько лет прошло. Тем не менее огромный интерес представляет любая деталь. Как сообщает наш корреспондент, Харитон Зуев рассказал ему, что бронепаровоз был раскрашен под цвет местности. Самое интересное, что он обнаружил остатки воздушного шара, который крепили к поезду тросом, наматывавшимся на вал лебедки. Затем солдат-наблюдатель поднимался, как Бумбараш, в небеса и вел разведку.

Куйбышевскому краеведу удалось найти чудом сохранившуюся инструкцию. Даже спустя 89 лет можно прочесть: «Солдат бронепоезда должен иметь крепкое сложение при небольшом росте, хорошо развитую мышечную систему, нормальные слух и зрение, крепкие нервы и твердость характера».

Пока сложно сказать, в каком состоянии находится бронепаровоз «Вещего Олега», возможно ли вообще его реставрировать. Но было бы замечательно, считает куйбышевский исследователь, чтобы к 1 апреля следующего года ожившая страница нашей истории смогла бы своим ходом добраться до областного центра.

P. S. Между прочим, у нас уже и место есть — музей на станции Сеятель. И, кстати сказать, бронепоезд весьма повлиял на отечественную историю: в свое время во время рейда по тылам красных генерал Владимир Каппель окружил знаменитого наркомвоенмора Льва Троцкого, но последний успел-таки прорваться к своим… на бронепоезде.
Конец цитаты.

З.Ы. Не знаю насчет паровозного кладбища, но в лесу в недалеко Сартакова еще в начале 1980-х можно было увидеть старый паровозный котел. Кто его затащил в такую даль от жд и зачем - загадка...

[Петрович]

Всеволод Усланов
ДЕВИЧЬЕ МОЛОКО

Шестой гвардейский полк, в феврале сорок второго еще 210-й Краснознаменный (за Халхин-Гол), ржавел в обороне под Гжатском. А уж если совсем точно — на 153-м километре автострады Москва — Минск. Ох уж этот 153-й километр — не к ночи будь помянут! Не то опять почнешь зубами скорчегать да, как шальной, с постели вскакивать… После Кубинки да Дорохова, после Можайска, после Семеновских флешей Бородина в пешей разведке, несмотря на шестиразовое пополнение, осталось всего две спарки «гвоздовиков» — дядя Котя Брякотнин с Ванчей Зориным да Артем с Ольховского рудника «Золотой колокол», по кличке Варнак, с хохлом из Запорожья Сашко Букреем.

— Этот взвод — на развод! — сказал, будто отрубил, батя Кузя (Кузьмин-Красноярский, командир полка) и до особого личного распоряжения перевел своих «архаровцев», как он их окрестил полюбовно, в РГК*. Разведка несла теперь лишь службу по охране штаба. Ну а кто привык к физическим перегрузкам, нервным стрессам, тот знает по себе, какая это мука мученическая — пухнуть от безделья. И вот тут-то — видать, дошла до бога молитва! — зенитчик Григорий Земсков, тоже казак, но не из Сибири, а с Кубани, и подбил на утренней зорьке из пулеметной счетверенки заблудившийся транспорт «Юнкерс-52». Вяло и неуклюже, как каракатица, развернувшись, самолет закостылял было на запад, но вдруг стал снижаться, проваливаться, запукал дымком, зачадил и тягуче спланировал в кусты ивняка у переднего края. Туда уже, не чуя ни сердца, ни ног, по-оленьи напролом неслась на лыжах неразливная четверка.

* Резерв Главного Командования ( авт. )

Пилот за штурвалом, по всей видимости, был убит еще на лету. Трое других подзамешкались, освобождаясь от парашютов, это и решило их судьбу. Они пытались, правда, отстреливаться из парабеллумов, но били все мимо да мимо: вместо цели — «по площадям». Тогда старший пилот, майор, для верности — типично по-немецки — пустил себе пулю в рот. От такого пассажа двух осиротевших флюгеров хватил шок. А тут в самое время подоспел Артюха, ухватил их руками-крюками за загривки и аккуратненько, дабы не переложить, стукнул героев восточного похода друг о дружку лбами. Универсал-механик Ванча Зорин, в гражданке — тракторист, юркнул меж тем внутрь подранка, успел там что-то оборвать, расконтачить, чем и предотвратил взрыв.

На «Ю-52» ничего не оказалось, кроме отличной белой крупчатки голландского помола. Парни набили ею «под бастрик» свои противогазные сумки, чтобы сообразить на досуге трофейные блины. А этот досуг, с присовокуплением премиального котелка спирту в пересчете на два ворошиловской, был незамедлительно предоставлен им начальником разведки Руруа — тотчас после того, как нежданных-негаданных «языков» передали ему лично с рук на руки. Фрицы к этому переломному моменту в своей биографии вполне очухались и зашпрехали, завели волынку на тему « Гитлер капут!», что по тем временам было, прямо скажем, в новинку, чтобы не сказать — в диковинку.
Развеселый от такого оборота событий Ванча Зорин, осторожненько приплясывая с двумя полнехонькими котелками по дороге домой, тут же, экспромтом, сочинил чалдонскую частушку-побрякушку на мотив «Подгорной »:

— Ой, капут, капут, капут! Фрицы по-новому поют:
без промашки в рот пульнут, рогом оземь — и помрут...

Варнак, в давние, как теперь казалось, довоенные времена — дальневосточный, а затем карельский пограничник, рубанул бас-октавой одну и ту же на все случаи жизни залихватскую припевку:

— Пургаргира, Пургаргира, Пургаргира-Пургарга
С Сантахезы до Берлина затопила берега!

Свободную поэтическую импровизацию покрыл обвальный хохот разведчиков — тот грозный солдатский смех, от которого у врага леденеет кровь в жилах. По прибытии в расположение — так высокоторжественно именовалось возвращение в погребушку! — первое, что сделал дядя Котя, это реквизировал у Ванчи Зорина спирт. Разлив его по персональным фляжкам ( фляги — офицерские трофейные: алюминиевые, оклеенные ореховой фанерой, в отличнейших кожаных чехлах), старшой вернул их, то есть фляги, нынешним владельцам и сказал всего слово:
— Энзе.

Это означало: беречь спирт, подобно оку, лишь для наружного употребления как средство от обморожения, когда в засаде ли за «языком», либо в полусуточной лежке под носом у немцев «слухачами» приходилось выкалывать себя ножевым штыком, а то и обрезать, во избежание шума, некоторые части туалета.

Варнак между тем прилег «малость-малость вздремнуть, чтобы жирок вокруг пупка завязался». Ванча, весь в муке и жидком тесте, не говоря уже о муках творчества, возился с самодельной сковородой из полулиста кровельного железа в углу у камелька. Сашко в свету под лазом надраивал СВТ и ППШ* — личное оружие разведчиков. Это было высшее доверие. Выполнив свою неуставную обязанность, теперь отдыхал душою и телом и старшой, дымя в потолок носогрейкой из черемухового корневища. Словом, каждый занялся своим делом, потому как отдых и сон — это тоже работа: набирание силушки впрок. Лежанка в погребушке у разведчиков была вырыта на манер буквы П. Слева притулился небаско скроенный, да крепко сшитый дядя Котя; справа темною горою неясно мутнел Варнак, вдвое превосходивший своего наставника по габаритам и весу. Его ручища с малую саперную лопатку, сейчас расслабленная, вялая в кисти, свесилась вниз, до обнаженного нутра земли, и словно бы отдыхала сама по себе, независимо от тела.
Бросив отцовский ласкающий взгляд на эту богатырскую руку, дядя Котя вдруг вспомнил, как сгреб Варнак фрицев за шкирки, как вздел их в воздух, будто кутят, как крикнул — это под Москвой-то! — с веселой неистовой яростью: «Погранкондуши видишь, гад?! Счас, гад, увидишь — посветим!» — да так хрястнул лоб об лоб — хоть носогрейку прикуривай, вот только махрой набивать недосуг: оперативная обстановка не дозволяет. Тут дядя Котя раскатился беззвучным смехом, то есть затряс животом, и, наново переживая недавнюю потасовку, опробовал голос, прохаркался.

— Малый!
Варнак тотчас вскинул глаза — ясные и осмысленные.
— Асиньки? — Ну и лапка у тебя, паря! Уж на что я двужильный — в Златогорье на кобыльем молоке, на ойротском кумысе возрос! — а твоих жил-прожилков без колхозной бухгалтерии и не подсчитаешь...

Варнак, как он это всегда делал, когда собирался что-нибудь отмочить, проверил казанком большого пальца, хорошо ли побрит казачий подусник.
— А никакого дива туточки нет, дядя Котя. Ты возрос на кобыльем молоке, а я — на девичьем.
Дядя Котя поперхнулся, трубка выскочила изо рта, но он поймал ее на лету, как комара или муху.
— Чего-чего ты там брешешь?
— На девичьем, говорю, молоке я вырос. Знаешь, какое оно скусное да пользительное?
У Ванчи Зорина, переигравшего блины на оладьи вследствие более доступной технологии стряпни, от нервного потрясения, как подошва у кирэача, отстала челюсть.
— Мама родная, че деется-то на белом свете, че деется!
У Букрея выскользнул из рук патронный диск и затарахтел по ступенькам лаза. Последовала эмоциональная пауза.
— Так-так, ребеночек, — пришел наконец в себя дядя Котя.— На девичьем, значит, молоке вырос? Дажеть, к примеру, — не на птичьем?

* Самозарядная винтовка Токарева с ножевым штыком; пистолет-пулемет Шпагина (авт.).

— На девичьем. Я и сам толком не разберусь, кто всамделишная мать — то ли Алена Егорьевна, то ли Надея Селиверстовна.
— Так у тебя и матерей не как у детей — две?
— Даже с гаком.
— С гако-о-ом!.. А велик ли гак-то?
— Пудов на восемь без малого. Тетка Домна.

Дядя Котя опять поперхнулся, но трубку во рту удержал.
— Ну, ежели ты такой несусветный счастливчик, — сказал он с елейной кержацкой хитрецой, — докладай народу свою биограхфию. Варнак, не любивший, чтоб его о чем-то упрашивали, с готовностью перевалился со спины на бок. В солнечной пыли, косо бьющей из лаза, на мгновенье сверкнул веселинкой зеленый глаз.
— Со всем нашим удовольствием. Как по анкете.

Он зачерпнул у зазевавшегося Ванчи горстищу готовых оладий, смачно заправил их в рот, не жуя проглотил, будто прочистил горло. — Об том, что из маткиной двойни, я перед вами лонись уже отчитывался.
— Был такой грех, — подтвердил дядя Котя. — Ты ищо Америку открыл, будто двойняшник страху не мает
— Точненько. Ежели ты шел вторым нумером, как я. Ежели не испытал первородного удушья.
— Верим всяким зверям. Валяй дальше.
— Дальше-то все и началось! Дальше дым коромыслом, светопреставление!.. Мать как глянула на нас с единоутробным братцем, как ахнула, не двоится ли в глазах, — так у нее, у болезной, от пережитого мгновенного ужасу молоко в обеих грудях и скисло. Свернулось, значится, в творог — нетути молочка, и все тут! Бабка-повитуха тоже испугалась: «Родовая горячка, грит, не иначе». У матери- то! А мы, известная всем картина, орем в два голоса. Мы же молодые, в рост пошли — нас кормить надо в срочном порядке. И кормилицу действительно нашли — односельчанку бабкину, тетку Домну из Барсуковки. Так это ж опять же потом, спустя время! Покуда дед Селя, веселый человек, Сагынку запрягет в коробок, да покуда добежит до Барсуковки, да паромишко через Омь-реку прождет черт те сколько! А что делать сей момент, какие принимать спасательные меры? Труба, одним словом, чистая труба! И тут, на наше с братцем счастье, на свою беду , возьми да и вернись с вечерки от Клавки Крымских девка во цвете лет, родная моя тетечка Надечка — Надея то есть. Как услыхала, мы криком исходим, так и кинулась к нам, как полоумная. «А ну дайте-кось мне, я им ментом рты позатыкаю!» И заткнула нам едалы наши. У ней тоже ж, чем матки кормят, две. Мы так и онемели от восторгу.

По землянке пронесся единодушный всхлип восхищения.
— Вот это тетечка так тетечка! Надежная Надёжа!
— Об этом вам, бельмесы, и толмачу! А она, тетечка то есть родная, и давай нас тетешкать, давай нас тетешкать — туда-сюда, как маятник, босиком по избе ходить. Ходит и ходит. Ходит и ходит. А мы наяриваем! Мы наяриваем! Как два, телка в два рта, паразиты! Наперегонки, будто на сдельщине. Дед Селя...

— Олашков хочете? — по ассоциации с едой, но явно не к месту вклинился Ванча, боявшийся, что наготовленное добро остынет.
— Отстань, идол! — отмахнулся от него трубкой дядя Котя. Ванча не обиделся, даже обрадовался. Значит, и он ни словечка не упустит.
— Дед Селя, — впав в транс, продолжал разведчик, — по первому заезду воз- вернулся порожняком: тетка Домаха, оказывается, тоже двойней рассыпалась. Бабушка Катерина, тетечкина то есть матеря, не будь дурой, сама середь ночи сгреблась в Барсуковку Домнушку умасливать. А дедок — тот, значится, бочком- бочком, да возьми да и загляни на чистую половину — полюбопытствовать, стало быть, что там деется. Ну и углядел всю картину — как Надейка мается. Да возьми и похвали: «Старайся, старайся, девка! Беспременно рассосут! К необгуленной сучке подсадишь слепошарого щенка — и у той шельмец корма добудет...»

Варнак неожиданно прервал рассказ — похоже, для того, чтобы прижечь окурок от трубки дяди Коти. Этим с его острой реакцией тотчас воспользовался Ванча Зорин. — У помещицы Салтычихи, я где-то читал, вся ее борзятня — страсть как борзых обожала! — крепостными девками была вспоена- вскормлена. Тем есть, паря, чем рассосать: морда длинней лошадиной.

— Точно, — авторитетно подтвердил Варнак. — Дед Селя как в воду глядел! К ранней обедне — на святой неделе дело было! — рассосали мы теткину ферму. Пошло молоко, как у непорочной девы Марии. Ну мы и припали, паразиты, аж захлебываемся, а жрем...
— Жадность! Она поперед нас родилась...
– Но! Жадность, паря, до чего хошь доводит. А тетечка Надея вдруг — в слезы! Да не в горькие, а в сладкие — в сладкую материнскую слезу. Она опосля — старуха уж была, седая уж вся, как лунь камышовый! — сама мне призналась: «Один, говорит, только раз за всю мою жизнь, племянничек, и отведала сладких слез. Больше не довелось: все полынные».
— Действительно, чудо библейское!
— Библия-то, бают, тожеть не на пустоши произросла.
— Мне доподлинно не ведомо: не читывал! Знаю только, зачали мы с братиком на девичьем молоке, как тесто на свежей опаре, вздыматься — так на нем и на ноги поднялись. У Домахи-то своя двойня была, рабочие-то места все укомплектованы, так тетечка Надеечка нас лет без малого до пяти тайком подкармливала. Спросит нас для смеху, бывалча: «Вы какой губернии, сынки-сосунки?» А мы в один голос, как протодьякон на клиросе: «Томско-о-ой!»
— Грамотные...
— Она же и обучила. Для веселости. Все трое покатываемся — животики надорвешь!
— Неужто, окромя вас троих, так и не знал никто?
— Чудило-мученик! Да бабка Катерина враз пронюхала. А ты знаешь, какие у нас, у чалдонов, ндравы? Ухватила девку за косы, затащила на чердак, уселась верхом, как дед на Сагынку, да сыромятным чересседельником ну выхаживать! Полосует что есть мочи по неубойным местам, а сама орет — аж в Заречье слышно: «Ты, орет, такая, такая-рассякая, честь потеряла! Бесстыжая ты, разбесстыжая бесстыдница! Матери хоть бы родной аль попу Михайле, когда говела, призналась — тот бы мне все одно сказал. Кто тебя таперича возьмет? Немтырь Троха — и тот потребует!»

— Может, баньку сообразим перед блинами?— вновь не к месту предложил Ваньча Зорин, страсть как любивший ублажать своих «гвоздарей». — А после баньки — чаек. Пограничный.
— Худо ли! — сказал старшой. — А чей черед вошку одалживать?
— Твой, однакось.
— Ишь какие прыткие! Я под Новый год — у ниточников живности в наличии не оказалось — аж к суседям, в 41-ю бригаду бегал.

Речь шла о вещественном доказательстве, которое следовало предъявить санинструктору во время «вшивого осмотра». В выморочном хозяйстве разведчиков эта домашняя скотинка не водилась и обычно одалживалась у связистов, собиравших ее полами замурзанных шинелишек, и от них небрезгливо приносилась в двуперстной щепоти. Ну, а вошь на аркане — значит, и баня в кармане. После бани же, по традиции, введенной в обиход все тем же Варнаком, богатым на выдумку, полагался пограничный чаек, каковой, как известно, в три раза крепче знаменитого карельского и в семь раз — интендантского.

— Да слетаю я! — не обиделся на повторную перебивку рассказчик. — Дай только досказать. На чем, то бишь, мы остановились?
Ванча же и подсказал, помнивший весь монолог до словечка.
— Немтырь, орет, — и тот потребует!
— Шо цэ воно такэ за нэм-тыр? — вежливо спросил Саша Букрей, впервые слышавший подобное выражение.
— Да Трошка-глухонемарь — придурок наш деревенский, недоумок. А туточки еще — то ли тот же Трошка, то ли еще кто! — за теткин Надеин, можно сказать, святой грех нам ворота дегтем вымазал. Во как баско! Бабка — обратно девку за косы... да на чердак... да чересседельником по круглому месту... Вой — в два голоса! Мать — она ить, знаешь, как бьет? Дитю больнехонько, а ей, родительнице, вдесятеро больней. И все одно хлещет.
— Да что на нее, на заразу, и управы нет? Хоть бы тот же дед аль суседи кто?
— Ха, чего захотел, паря! Да мой дед Селя, обратный человек, не в заступицу, не в сердца — в веселуху ударился: «Я, хохочет, по за тот год еще, к покрову, замахивался ворота просмолить, да все руки не доходили: лень-матушка, как и жадность, допрежь нас родилась. Но таперича, однако, постараюся! Лоб расшибу!» И взаправду постарался! Высмолил все ворота вместе со столбами, с укрылком. Подворотню и ту высмолил. Только не смолой, а дегтем. «Таперича, кричит, девка, хоть свою двойню в подоле приноси: нищему пожар не страшен!»
— И где он эстолько деготьку раздобыл? Это не ось у телеги смазать!
— Не знаешь ты моего деда, Ванча. Он ить, покойничек, был мастак на все руки: деготь сам на заимке гнал. Вот и пропитал каждый вершок, сучок каждый на веки вечные. Приезжайте после войны к нам в Койен-Колки— глазам своим не поверите! Ушел к Верхним Людям веселый дед Селя. Бабки давно нету. Тетки, старой девы, нет. Самой избы той прадедовской, листвянки, давным-давно нетути — другая такая наследниками срублена. А ворота как стояли, миленькие, — так и стоят: целехонькие, прямехонькие, новехонькие!

Варнак враз умолк, будто задохнулся от брякотнинского махорочного чаду, потом вздохнул-всхрапнул, как спросонья артиллерийский конь:
— Вот так вот и воздвигли святой непорочной чалдонке деве Надее за ее сладкие слезы нетленный памятник…

ЗЫ. Послесловие от Петровича.
Семья Услановых жила в Каинске на улице Закраевского (б. Томской) в доме №19.
Подполковник М.Я. Кузьмин командовал 210-м полком с июля 1942 г.
Красноармеец 210-го Краснознаменного мотострелкового полка Букрей Александр Антонович убит 3 апреля 1942 года у д. Галево Гжатского района Московской области. Похоронен на 152-м километре Минского шоссе...