329-я сд в боях под Звенигородом Опции

[Леонид]

К вечеру 10 декабря 1941 года наше командование скрытно развернуло на фланге немецких войск свою ударную группировку, в состав которой входила и 329-я сд. 11-12 декабря наши войска прорвали слабую немецкую оборону на фронте Москвы-реки и стали развивать успех в сторону Локотни. 13 декабря в прорыв вошел знаменитый корпус Доватора.



Испугавшись окружения немцы оставили свои позиции у Звенигорода и Истры и спешно стали отходить на рубеж реки Рузы.



Командир дивизии МАКОВЧУК Николай Матвеевич (01.09.1941 - 07.02.1942).

«за рукоприкладство и невыполнение в срок ряда приказов» (из аттестации) был с должности снят и назначен командиром 17-й отдельной стрелковой бригады.
http://voina.su/enc/people/?node=26861&...&card=31287

[Леонид]

Оказывается интереснейшие свидетельства можно найти в художественной литературе. Ветеран 329-й сд Ольга Кожухова, воевавшая в декабре 1941 года медсестрой, после войны стала известной писательницей, автором большого количества книг.

 kojuhova_1.jpg ( 13,47 килобайт ) Кол-во скачиваний: 16


Ольга Кожухова с медалью за бои под Рузой и Можайском. Фотографировалась всегда в профиль, так как другая половина лица пострадала от ранения.



В 1964 году она выпустила роман "Ранний снег", где описала по памяти свой боевой путь. Имена персонажей вымышлены, некоторые названия придуманы. Но после выхода в свет этого романа, писательница стала получать горы писем от своих однополчан, которые узнавали в героях романа себя, места боев и происходившие события. Я приведу один кусочек из книги "Ранний снег". В нем рассказывается как через 20 лет после боев под Москвой, в начале 60-х героиня романа решила съездить в найти могилу близкого ей человека:

"Поздней осенью в один из выходных дней мы с Кедровым решили съездить в Кубинку, разыскать могилы моих товарищей по дивизии, а главное — могилу Дмитрия Ивановича Шубарова, комиссара второго полка.
Мы идем пешком по проселку, среди подмосковных лесов...
Я по этим ухабистым колеям, по глубокому снегу возила тяжелораненых и на каждой ямине, на каждом жилистом корне дерева, вылезающем из земли, замирала от ужаса: еще один такой толчок, еще одно сильное сотрясение, и вот этот погибнет, умрет, не доехав до госпиталя. А у этого рана откроется, станет кровоточить. Я и сейчас помню лица этих людей, каких я везла, и все повороты этой дороги, и все пни и колдобины...
В Лихаревку мы пришли в полдень.
Остановились на пригорке... Нам нужно было найти овощехранилище. Говорили, что могила Шубарова возле него.
—Вот оно, — сказал Алексей Николаевич, показывая на длинное серое здание, выступающее из земли только верхними венцами сруба, крытое соломой, с высокой вентиляционной трубой.
Двери овощехранилища были плотно прикрыты, на ржавых кольцах висел тяжелый амбарный замок.
—Да, видимо, это. Другого тут нет,
В наступлении бойцу не приходится возвращаться назад, в отвоеванные им места. За все годы войны и после победы я ни разу не побывала в этих краях, откуда начинала свой путь, в каких-нибудь пятидесяти километрах от Москвы.
В молчании, медленным шагом мы обходим с Кедровым вокруг сруба.
Ничего нет. Никаких могил.
Я внимательно смотрю себе под ноги, оглядываюсь, изучая каждый всхолмленный бугорок, каждую овражинку и низинку. Нет, здесь нет ничего, что хотя бы отдаленно напоминало могилу. Все заросло, затопталось, заплыло, сровнялось с землей. Если и была здесь когда-то могила, то теперь и следа от нее не найдешь.
Мы пошли по деревне, осматривая каждый цветник, огороды и каждую грядку: вдруг где-нибудь здесь, в самом неожиданном месте, и он.
Нет, и здесь мы не нашли ничего.
Но вот дом. На прогоне могила без надписи. Перед домом другая. На ней блеклые лиловые астры, какие-то чахлые стебли растений, давно уж отцветших, осыпающих семена в сухую, теплую землю. Но и здесь не написано кто.
—Зайдем спросим?
—Давай.
Мы поднялись на крыльцо. Постучались. Дверь нам открыла молодая румяная женщина с расшитым кухонным полотенцем в руках.
—Вам кого? — спросила она почему-то испуганно.
Алексей Николаевич объяснил причину прихода.
—Да. Это братская могила. Мой отец учитель, он смотрит за ней. Кто лежит? Не знаю. Я тогда еще маленькая была. Да вы погодите, сейчас отец придет, сам расскажет.
В самом деле, кто-то грузно уже поднимался по ступенькам крыльца. Брякнула щеколда наружной двери. Вошел морщинистый, но крепкий еще седой человек с двумя ведрами воды. Он поставил ведра у входа, на лавку, вытер ладонью пот со лба и вопросительно поглядел на молодую женщину, на меня, на Кедрова. Пришлось снова объяснять: кто, зачем.
—Да, — ответил учитель. — Это братская могила. Здесь девушки-врачи. Одни только девушки-врачи. Больше нет никого. Фамилий не знаю.
—А там, на прогоне, кто похоронен?
—Не знаю. Бойцы. А чьи они, кто, не знаю. Это мы после боя собирали трупы, закапывали. Документов у них уже не было.
Все это мучительно слышать...
Возвращались мы той же дорогой, мимо солнечных, хвойно-зеленых подмосковных лесов.
Алексей Николаевич был задумчив, суров. Он шел небыстрой, но размеренной солдатской походкой, молчал.
Я тоже молчала.
Вскоре лесная дорога нас вывела к крутому, обрывистому берегу Москвы-реки, и я вдруг замедлила шаг и встала, припоминая. Кедров тоже остановился, закурил. Мы сели передохнуть на самом бугре, под высокой сосной, разглядывая речную долину, колхозные пашни, чернеющие сквозь желтизну березняка, побуревшую траву лугов и крыши далекого, невидимого отсюда села с облупленной колокольней церкви.
Да, именно оттуда, с колокольни, и бил вражеский пулемет, о котором говорили раненые, когда я везла их ночью в санях. Здесь бойцы шли в атаку по белой реке, обходя дымящиеся полыньи, пробитые в толще льда немецкими минами и снарядами. Почти у самого берега они зарывались в снег, и потом многие не встали, а так и остались лежать на льду. Где могилы этих бойцов, как их найти? Неужели и следа на земле не осталось от тех людей, которые отдали жизнь за эти высоты?
В той деревне, где мы только что были, люди живут так, как будто здесь никогда и не было войны. Их заботят дрова, керосин, огород: привычное круговращение обыденной жизни, извечные хлопоты мирного человека.
Но, может быть, те, что погибли на льду Москвы- реки, и сражались за это, чтобы вот так размеренно, мирно и шла вся эта извечная суета: дрова, керосин, огород и корова? Может, только во имя этого люди и гибли, чтобы мы вернулись к обыденной жизни и забыли все, что было?
Нет, я не хочу этому верить! История не должна повторяться. Наше счастье окуплено кровью многих людей. Мы должны это помнить. Забвение есть беспечность".

Сообщение отредактировал Леонид - 25.10.2012, 15:53