Миф о массовых репрессиях! Опции

[viktorin]

http://www.warandpeace.ru/ru/commentaries/view/43499/
Если кто-то отважится прочитать данную статью и высказаться, было-бы интересно узнать их мнение!

[vladan]

Жил-был в Барабинске бригадир депо Д.И. Гольцов, бывший красногвардеец. По воспоминаниям сына у отца был наган с латунной пластинкой на деревянной ручке с какой-то надписью. Сын по малолетству не помнит, что было написано. Мы можем предположить, что это был наградной наган. И вот его 9 авгутса 1936 года исключают из партии за «неискренность и укрытие разлагающей работы троцкистов» Каково!!! А 29 апреля 1937 года он осуждён на 10 лет за участие в контрреволюционной троцкистской организации. Про незаконное хранение оружия – ни слова. Нет! Никаких репрессий! Послали изучать практику построения коммунизма на строительстве Норильского комбината, и всего-то. В ноябре 19589 года – реабилитирован за отсутствием состава преступления. Осуждение его связано с делом Мамаева, начальника депо: «гноили рукава пожарных шлангов, гаечные ключи делали чуть большего размера...». Мамаева судили в группе с начальником Омской ж. д. Фуфянским. За месяц до ареста эти начальники были награждены орденами «Трудового красного знамени». Планы дороге спустили сумасшедшие. Чтобы их выполнить начальник дороги всячески поддерживал «новаторов», которые, наплевав на предельные нормы, ставили рекорды. Тем более, что «предельщиков» сам вождь заклеймил. Пока рекорды ставили машинисты «от бога», всё обходилось, но рекорды должны были и внедрялись и становились обязательными для всех. Вот тут-то и пошло. Один за одним массовые выходы паровозов из строя. Вредительство! Барабинское депо тогда было передовое, Фуфянский дорогу сделал передовой, планы выполнялись! Но паровозы портились. И послали начальников, а с ними за компанию десяток машинистов изучать жизнь. Никаких репрессий! Только воспитательные меры. Фуфянского, вместе с Мамаевым, правда, подвергли высшей мере воспитания: ВМН.

А вот из нашей местной газеты пример "воспитательной работы.
За плечами Георгия Афанасьевича Николаева 87 лет жизни.
Когда минуло Георгию Афанасьевичу 35 лет, были у него жена, четверо детей, домик в колхозе 1-е Мая да недавно полученная на районных курсах специальность агротехника.
В то время, - вспоминает Георгий Афанасьевич, - нашему колхозу не везло на председателей. То хозяин попадётся нерадивый, то человек, не знающий сельского хозяйства. Когда заступил на эту должность Роман Михайлович Козырев, мы были рады. Знали его давно – он ездил к нам инструктором.
Помню, стали давать колхозам импортный высокопродуктивный скот. Для того чтобы рассчитаться за него, сдавали мы колхозных коров. А новый-то скот оказался заражён бруцеллёзом и не только не давал приплода (телята рождались мёртвыми), но и оставшихся местных коров заразил.
А зоотехник у нас был неопытный – Николай Григорьевич Ивлев. Помогал ему ветеринар Кишкенёв. Но что они могли сделать? Начался массовый падёж скота. А вот ещё Кишкенёв поехал за спермой в соседний совхоз и попал в аварию, сгорела машина. Наверное, с этого и начались у нас неприятности.
Неизвестно, по какой причине застрелился Козырев. Приехали из района и увезли его труп...
Был обычный зимний день. Я ездил в поле за сеном. Смотрю, кто-то несётся во весь дух на жеребце, которым недавно премировали наш колхоз. Ну, думаю, загонит жеребца! Подъезжает посыльный: «Быстрее к конторе, тебя из района дожидаются!».
Приехал домой, отломил хлеба и, как был в рабочей одежде, пошёл к конторе. Приезжие позвали в сельсовет. Там я увидел начальника милиции Портнягина и следователей. Спросили только фамилию и предложили сесть в кузов ЗИСа, он во дворе стоял. А в нём уже сидели восемь человек.
Дали доху, чтоб не замёрз, подсадили. И только когда мы поехали в Барабинск, поняли, что нас привезли не на совещание какое, а под арест.
Со мной были бухгалтер Иван Каратаев, секретарь сельсовета Селява, заместитель председателя колхоза Михаил Иванович Перевалов, бригадир фермы Николай Васильевич Яценко, тракторист Григорий Алексеевич Тарасов, продавец сельпо Иван Степанович Шмаков, бригадир Пётр Захарович Сальников. За десять дней до нас арестовали секретаря комсомола Якова Васильевича Чубарцева.
Мы были ещё на свободе, когда судили председателя райисполкома Касаковского и его администрацию. На этом же суде зоотехник Ивлев и ветеринар Кишкенёв признались, что были вредителями колхозного строя.
Потом, много позже, я встретил Кишкенёва на этапе в Красноярск и спросил его: «Зачем тебе, бывшему батраку, нужно было говорить о себе такое?». Он ответил, что ему дали 800 рублей и записку его речи на суде, припугнули и пообещали: если всё скажет, помогут освободиться.
Ему дали 25 лет и 5 лет поражения в правах, но он не унывал и уверял, что его всё равно освободят. Больше я его не видел, и домой он не вернулся. Ивлева же приговорили к расстрелу.
Все, кто сидел со мной в Барабинской камере, не знали, за что они арестованы. Мне следователь объяснил мой арест так: «Вы были завербованы Козыревым для вредительства колхозному строю».
Я засмеялся: «Какой же Козырев вредитель? Член партии, партизан, да мы при нём лучше жить стали!».
А потом было не до смеха. В камере душно, от вшей всё тело и одежда в крови. Стали требовать баню. Привели. В бане нет тазов, только два крана с горячей и холодной водой. Ошпаривали одежду, обтирались ею. Стало легче. Только в мокром идти до камеры пришлось…
А потом был долгий этап на север. Только в дороге от одного милиционера узнали, что дали нам по десять лет и пять лет поражения в правах. Четверых наших: Яценко, Селяву, Перевалова и Тарасова судили в Каинске. О них мы так и не узнали ничего.
Зимовали в Мариинске. Свирепствовал тиф. Люди, плохо одетые, голодные, больные, помогали друг другу, как могли. Потом всё же разрешили написать домой, чтобы выслали продукты и вещи. Это и спасло.
Норильск. Этот холодный, северный город собрал в ту пору много народа. Строили огромные заводы. Кормили очень плохо. Всё думал, не выдержу. Не доживу…
Люди встречались всякие. Многие члены партии, руководящие работники. Были и провокаторы. Один из них представился директором московского рынка. Вызывал на откровенные разговоры, а если кто-то высказывался чересчур смело, его вскорости забирали.
Работала у нас врач Петрова, осужденная на 25 лет – директор какого-то института московского. Прекрасный, надо сказать, врач. А с ней вместе, медсестрой, девушка молодая, говорили дочь какого-то профессора. Её все «просватать» хотели, а она отказывалась. Тогда погнали её на работу с остальными.
Целый день на морозе, в 50, а то и более градусов, не каждый мужчина выдерживал. А она вообще непривычная была, вот и упала после работы прямо у дороги. Я ехал на лошади и видел, как ударил её конвойный ногой, а потом и прикладом. Строй пошёл дальше, а за ней решили позже подводу прислать.
Когда подъехал и наклонился, не знал, что это женщина. Вся закутанная в тряпьё, как разберёшь?
«Добей меня!» - попросила она так, что сердце у меня кровью облилось. Положил её на сани, привёз в барак, отогрел, а потом отвёл Петровой в лазарет. Даже не узнал, как звать. А встретиться ещё довелось.
Свалила меня цинга, а когда выздоровел, узнал, что та сестричка меня выходила. Когда уходил из лазарета, сказала: «Вот мы и спасли друг друга от смерти…».
А впереди ещё были долгие годы работы на стройке, в шахте, на металлургическом заводе. Одиннадцать лет пробыл я в тех краях. Вернулся в 1948 году. Дети без меня выросли. Немало тягот пришлось вынести моей жене.
Долго не мог найти себе работы в колхозе, пришлось переехать в Барабинск. Да и многие тогда их сёл уезжали, тяжело стало жить.
Только в 1958 году я был реабилитирован. Дело моё, как и у многих, было закрыто за отсутствием состава преступления…
«Может ещё жив тот, кто занимались с такими, как я, «вредителями»? А уж нас-то осталось немного. Не забудьте имени моих товарищей…».
Записала Любовь Лобода.
«Строитель коммунизма», 25 февраля 1980 г.